В полумраке фигура Малу неясно виднелась в темной кабине. Он говорил недолго. Раздался щелчок, разговор закончился. Малу вышел из кабины, подошел к столу, стоя отпил глоток арманьяка, затем, не спрашивая, сколько должен, бросил на стол двадцать франков.

Что он делал потом, оставалось неизвестным. Габриэль видел, как он вышел из кафе и свернул налево. Витрины некоторых магазинов были уже освещены. В провинциальных городах это время — самое спокойное, и Габриэль облокотился о прилавок, чтобы поболтать с кассиршей.

В четыре часа Малу снова оказался на Муленской улице и повернул направо к улице, спускавшейся вниз, где было мало магазинов, только несколько лавчонок, зажатых между большими частными особняками. Он быстро прошел около пятидесяти метров и постучал бронзовым молотком в двери одного из особняков, украшенного старинными каменными скульптурами; к входу вели пять ступеней.

Это был особняк д'Эстье. Его знали все в городе. Фотография этого дома красовалась на рекламе туристического бюро.

Слуга в белой куртке впустил Малу, и дверь снова закрылась.

С улицы можно было разглядеть два окна, освещенные розовым светом, одно на первом этаже, другое на втором, но прохожие не обращали на них внимания, потому что с приближением ночи холод все усиливался; носы у всех покраснели, и мужчины засовывали руки в карманы пальто.

Был ноябрь. Выше, на главной улице, где ходили трамваи, из постоянно распахнутых дверей магазина стандартных цен доносилась шумная музыка — работал громкоговоритель.

Как раз напротив особняка д'Эстье находилась старомодная аптека, узкий дом с черным фасадом и двумя тусклыми витринами, где красовались два бокала — слева зеленый и справа желтый. Иногда туда заходили женщины, почти все простые на вид, одетые в черное. Некоторые тащили за руку ребенка, и видно было, как они разговаривают с аптекарем в круглой шапочке и с седоватой бородкой.